I. Нестерпимо, фальшиво, бело! И дорожка от нее по Фонтанке лежала ровно, как золотая змея с перебитым хребтом: колеблется, стелется, манит. Ах, зачем я тогда не перекрестился! Зачем поверил этой сладкой, подлой воде? Весь день я терзался. После истории с фальшивым билетом (из-за которого меня выгнали с конторы) и тремя штофами, выпитыми в одиночестве, в голове моей завелся черт. Маленький такой, юркий, вроде мокрой мыши. И он шептал: «Поди, Венечка, на набережную. Поди, посмотри, как мертвые по лунной дорожке гуляют. Авось и тебя позовут». Сам я эту мысль не выдумал. Я вообще мыслитель плохой, больше чувствительный, до сантиментов охотник. Но в ту пору во мне жила тоска, не простая, а с вывертом: будто душу мою раздирали пополам — одна половина хотела в церковь, к образу Казанской Божией Матери, приложиться и плакать навзрыд, а другая — в трактир к Семенову, на лестницу заднюю, с дворником Петром драться. И вот из этого раздрая и родилась Лунная дорожка.
Я вышел в час пополуночи. Фонари горели тускло, как слепые глаза. По Неве тянуло сыростью, гнильцой и еще чем-то сладковатым, мерзким — точно огромная рыба подо льдом разлагалась. Помню, я остановился у гранитной тумбы и посмотрел вниз. Вода была черная, густая, как деготь. Но посередине — это полоса! Это серебряное лезвие, этот проход! Он начинался где-то у Петропавловки, шел прямо к моим ногам, под самые стопы. «Здравствуй, Венедикт», — вдруг сказал кто-то сбоку. Голос был сиплый, знакомый, но человека не было видно. Только тень, сплющенная о фонарный столб. Я знал, чья это тень. Шарманщик Смердящий, как мы его звали в детстве. Старик, который не играл, а только крутил ручку, и из шарманки доносились не звуки, а стоны. Он умер еще при Николае Павловиче, однако тень его осталась. Вот до какой низости я дошел, до господа! — вижу тени усопших, а креститься рука не поднимается.
«Ты на дорожку-то не ступай, — прошептал голос, — Она хрустальная. Ступишь — и пойдешь по дну, прямо к тому, кто тебя ждет. А ждет тебя, Венечка, не Бог и не черт, а твоя же собственная смерть, которая уже три года ходит за тобой в образе полоумной горничной Авдотьи». И тут меня прорвало. Я — человек нервный, впечатлительный, вдобавок выпивши. Я закричал в темноту: «Врешь, идол! Нету у меня смерти в образе горничной! Авдотья меня жалует!» Тень рассмеялась — не страшно, а тоскливо: «А ты взойди на дорожку. Коли ты такой храбрый да идейный. Взойди — и сам увидишь».
II. И тут случилось странное: луна сделала прыжок. Не шутка, не бред! Я своими глазами видел, как она сорвалась с неба, перелетела через крышу Главного штаба и повисла прямо над моей головой, огромная, в два обхвата, бледная как смерть, с прожилками, словно гнилой картофель. Лунная дорожка вздулась, заколыхалась и превратилась в мост. Настоящий! Можно было идти ногами по воде, не замочив подметок. Я слышал, как рифленые волны застывают под этим мостом, как стеклянная крошка. И тогда я ступил. Сначала шатко, а потом пошло — ровно. Иду я, Венечка Зайцев, подлец и ничтожество, но с чувствительным сердцем, по воде, а вокруг ни души. Тишина такая, что собственное дыхание кажется похоронным маршем. Иду и думаю: «Господи, когда же я успел умереть? Может, я уже утопленник, и это мне только кажется?»
Но нет. Я чувствовал, как сапоги мои дырявые (подметка на левом отваливалась) ступают по чему-то упругому, гладкому. И с каждым шагом под ногами появлялись лица. Честное слово, человеческие лица в воде, искаженные, белые, с открытыми ртами. Они смотрели на меня снизу, словно хотели спросить: «Ты зачем по нашей крыше идешь, живой?» Шаг — и я узнал одно лицо. Аграфена, моя первая любовь, дочь дьякона с Песков. Красавица, убившая себя в шестнадцать лет оттого, что прочитала «Бедную Лизу». Шаг — и вижу купца Хряпова, который на масленице задавил моего щенка кнутом. Он скалил зубы, и изо рта его текла не вода, а водка. Шаг — и вот она, мать моя, покойница... Я заплакал. Заревел, как баба. Только черт мышиный, сидевший в голове, заверещал: «Падай! Всё равно она — твоя. Дорожка-то ведет в один дом!»
III. Угловой дом на набережной — «Дом с лунными окнами». Квартира номер тринадцать, в ней живет — никто. Но каждый, кто в нее войдет, пропадает. Я подошел к парапету, ступил на твердую землю, ноги тряслись; дверь дома отворилась сама собой. Без скрипа, без вздоха — просто разошлась темнота, и я вошел. Господи, какой там стоял запах! Это не пыль, не плесень — это пахло старыми, еще не случившимися грехами. Лестница вилась вверх бесконечно, ступени были мраморные, но теплые, как живое тело. На каждой площадке горела свечка в черном подсвечнике, и у каждой свечки кто-то стоял. Не люди — тени без лиц, только в пальто и в шляпах. Они молчали, но я знал, о чем они думают: «А вот и Венечка пришел. Теперь начнется».
Номер тринадцать. Дверь обита пыльным бархатом, медная ручка — львиная голова. Я взялся за нее, и лев открыл пасть: «Не бойся, Венедикт. Ты мой любимый». Женский голос — вкрадчивый, масляный, как лунный свет. Я толкнул дверь. В комнате ни мебели, лишь на полу — вторая лунная дорожка, она тянулась к дальнему углу, где стояло зеркало в полный рост. В зеркале я увидел себя — бледного, небритого. А рядом со мной, в отражении, стояла Она. Женщина в черном платье, с лицом из воска.
«Кто ты?» — спросил я, голос мой прозвучал как у гимназиста. «Я твоя совесть, — сказала она. — Нет, вру. Я бред. Я — лунная дорожка, которую ты искал всю жизнь, потому что боялся стоять на твердой земле. Ты думал, что я — мистика, чудо. А я — всего лишь твоя собственная трусость, Венечка. Люблю тебя за это. Ты умеешь так красиво страдать, что даже луна завидует». Она сделала шаг ко мне из зеркала — и в тот же миг зеркало треснуло, рассыпалось на тысячи кусков, и каждая свечка погасла. Я остался в полной тьме, и только лунная дорожка на полу еще теплилась, как гнилушка.
И тогда я закричал. Страшно, надрывно, с матом и со слезами, как кричат только русские пьяные чиновники, когда понимают, что и черти их не хотят, и Бог про них забыл. Я кричал, пока не охрип. А когда замолчал — услышал шаги. Дверь распахнулась, показалась фигура дворника Архипа с фонарем. «Венечка! — заорал Архип. — Ты чего здесь? Тут давно никто не живет! Пойдём, я тебя выведу». «Архип, — прошептал я, — а лунная дорожка… она настоящая была?» Архип посветил фонарем в угол — лишь грязный паркет, окурок да дохлый таракан. «Эх, Венечка, — вздохнул дворник, — лунная дорожка только для тех, кто ее заслужил. А ты еще не умер в достаточной степени. Пошли, чаю выпьешь с баранками. А не ровён час — взаправду доходишься до той дорожки, с которой уже не возвращаются».
И вот, сидя сейчас с пером в руке при копеечной свечке, я задаю себе вопрос: было ли это? Или просто перебрал лишнего и видел галлюцинации от истомы? Одно знаю твердо: настоящая мистика не в призраках и не в лунных мостах. А в том, что человек может смотреть в самую бездну, чувствовать ее ледяное дыхание на своих щеках — и всё равно остаться живым. Живым, чтобы записать эту бессмыслицу на клочке обоев. И чтобы кто-нибудь, прочитав, сказал: «Да, Венечка, точно. И со мной такое было. Только у меня лунная дорожка вела в пивную на углу Вознесенского, и встречал меня там не шарманщик Смердящий, а шинкарь Моисей с кильками».
И это, может быть, и есть высшая правда: что вся наша жизнь — одна большая лунная дорожка, по которой мы бредем впотьмах, спотыкаемся, падаем, встаем и идем дальше, не зная, приведет ли она к Богу, к черту или просто к холодной парадной с вечно сломанным звонком.